Время воспринималось как-то иначе, не отсчет секунд на часах, а обрывками мыслей и воспоминаний, которые только мешали мыслить рационально. Ведь еще ничего не произошло, а он будто уже прощается. Почему так происходит? Почему он не может просто дышать. Так просто и в то же время требовало немалых, почти титанических усилий с его стороны.

Он мог бы со всем справиться один, так он привык функционировать, такова была его роль. Но не сегодня.

-

Он застыл в ожидании чего-то. Привычного прощания или может просто пытался найти нужные слова. Благодарить ее еще раз было неуместно. Так ему казалось. Слова были излишни.  Он не шелохнулся, когда она оставила поцелуй на его щеке, легкий, ненавязчивый. Может этого он и ждал. Когда она отстраняется, он медленно, почти невесомо касается пальцами того места на щеке, которого коснулись её губы. Там чье-то чужое, подаренное тепло. Он не знает заслужил ли этого и пока не знает, как ему реагировать и что отвечать. Каковы будут последствия он не мог рассчитать или же просто не хотел. Но не ощущал той беспомощности, что до этого. Дверь беззвучно закрывается, а он еще пару секунд стоит на пороге, окутанный этим неожиданным проявлением нежности к нему. И не знал, что с ней делать.

Она застала его врасплох, но уже по одному ее виду, дрожащей улыбке, он сделал выводы. Впервые за долгое время кто-то приходит на его порог с хорошими новостями. Он собрался так быстро насколько мог, взгляд был устремлен только вперед, он улавливал что-то, что говорила Хоуп, но ему это и не было нужно, он и так все понял.

Услышать об этом - это одно. Но увидеть своими глазами оказалось почти невыносимо.

- Элара?

Она коротко кивает.

Он не бросается к ней. Он останавливается в двух шагах, его глаза сканируют её с ног до головы, фиксируя каждую деталь: осанку, фокус взгляда, микродвижения рук.

- Да.
Голос прозвучал хрипло и безжизненно, как скрип ржавой двери. Им необходимо было остаться один на один. Судья и подсудимый. Свидетель и виновный. Жертва и её... что? Напарник? Убийца?
Он смотрит на Хоуп со смешанным чувством вины и глубоко скрытой боли. Но лицо его сейчас маска следователя и профессионала, может только если присмотреться ты увидишь в глубине взгляда пропасть, в которую он сам готов упасть.

- Твоё имя. Полное имя

Он будто все еще не верил в происходящее. Ему нужны были доказательства. Без вмешательства со стороны.

- Элара Розали Вейн. Старший следователь Отдела магического правопорядка...

Она начала, но он резко, почти отчаянно мотнул головой, перебив. Её служебные данные были последним, что он хотел слышать. Они напоминали ему о том, что он отнял.

- Перестань смотреть на меня, как на призрак, Тристан. Я не призрак. Я...человек. - Последнее слово звучит, как приговор, который она с горечью выносит сама себе.

Она сейчас — живое доказательство моего поражения. И я не могу это исправить.

- Магия? Ты... Хоть что-то? Хотя бы... - Вопрос этот дрожит на кончиках пальцев, рвется из всего его существа, но он не может найти в себе силы, чтобы произнести их четко. Громко. Так чтобы сотрясались стены больницы.

- Ничего нет, Тристан. Абсолютно ничего. Как если бы... отрезали руку, а ты всё ещё чувствуешь, как шевелятся пальцы, которых нет. - Она делает шаг от окна и он делает шаг назад, она замечает это и чуть наклонив голову изучает его взглядом. Он не боится ее. Он боится того, что сделал с ней. Пусть и не своими собственными руками. Но он позволил этому произойти.

Она говорила ровно, без истерики, констатируя факты. И от этого было в тысячу раз страшнее.

- Что... последнее ты помнишь? Звук, запах, цвет? - Он балансирует на грани допроса и пытливости обеспокоенного друга. Но она не одергивает его, не требует быть чем-то, чем он быть не способен. Она делает вдох и прикрывает глаза, стараясь сосредточиться.

- Холод. Не снаружи. Внутри. Потом тишина. Или пустота. Вакуум. Я всегда чувствовала ее Тристан. Магию. Как биение сердца. - Она прижимает ладонь к груди и пальцы хватаются за мягкую ткань, точно она снова пытается ее найти.

Она снова открыла глаза и посмотрела на него с такой невыносимой прямотой, что ему захотелось отвести взгляд, но он не смог.

- Это... моя ошибка.

- Хватит. Это не разбор полетов. - Она резко, почти сердито обрывает его жалкие попытки оправдаться. - Я не могу так, Тристан. Я не могу быть этим... пустым местом. Энни... она пойдет в Хогвартс. А я что? Что я могу ей дать? Я не могу дать совет. Не могу шепнуть простейшее заклинание, чтобы показать, как оно работает. Я не могу... почувствовать её волшебство. Она будет расти, меняться а я застряла здесь...

Её голос впервые дрогнул, но слёз не было.

- Я не прошу справедливости. Не прошу мести. Я... я умоляю. Найди того, кто это сделал. Потому что если есть хоть один шанс... хоть один призрачный, безумный шанс, что он знает, как это обратить... Ты должен его найти. Верни мне не силу. Верни мне... право быть её матерью. Обещай мне, что будешь искать. Пока не кончатся все варианты. Пока не кончатся силы. Обещай.

Он понимал ее мотивы, находил ее аргументы оправданными, в другой жизни он бы даже одумался, согласился, отказался от этой дикой идеи. Дикой и в то же время столь свойственной его натуре. Не сдаваться. Идти вперед. Ему больше нечего было сказать и она ушла. Дверь тихо закрылась за ней и они остались один на один с его судьбоносным решением. Он хотел попросить ее остаться. Может даже умолять. Но просто не мог. Он и так поступил несправедливо изначально попросив ее об этом.

Тишина в палате стала иной — не врачебной, а личной, даже откровенной. Тристан стоял на месте, полный решимости, глядя на Элару. Она была бледной, но глаза её, теперь ясные, смотрели на него с нарастающей тревогой.

— Тристан, — её голос был слабым, но твёрдым. — Я… я не это имела в виду. Не клятву. Я просто просила… помощи. Как друг. Не надо этого делать...Ты и так...

Он посмотрел на её руки, которые теперь больше не могли вызвать даже искорку «Люмос» для её дочери. Как бы он чувствовал себя? Будь он лишен магии?

— Ты права. Магия — это часть тебя. Как голос или память. - Он говорил тихо, размеренно, будто выносил приговор. Это была  усталая, абсолютная определённость. - Ты хотела помощи от друга. Но я могу помочь лишь так как умею сам. Если я просто пообещаю, я могу ошибиться. Могу отвлечься. Могу… встретить кого-то и захотеть другой жизни. - В горле встал ком. Одно имя. Одна надежда. - А ты и твоя дочь останетесь в очереди на «когда-нибудь» .Мне нужно стать другим. Таким, для которого это — не очередь. А единственный возможный путь.

Он взял её руку — холодную, почти безжизненную — и осторожно сжал в своих, которые были ненамного теплее. Потом закрыл глаза.

Он не произносил громких слов. Он говорил шёпотом, но каждый слог падал в тишину комнаты с весом целого мира. Мира от которого он отказывался.

— Клянусь, — начал он, и первый же слог повис в воздухе, став гуще и тяжелее. — Клянусь, что не отступлю. Не отвлекусь. Не поставлю ничего выше поиска того, кто отнял у тебя часть души. И того, как её вернуть.

Температура в комнате вдруг будто начала меняться. За окном пылал жаркий летний вечер, а он ощущал как холод пробирается в его вены. Сплетается с его сущностью. Создавая нечто новое.

— Клянусь, что буду следовать за этой целью, пока она не будет достигнута. Или пока у меня не кончатся силы. — Его голос не дрогнул, но в горле будто что-то сжалось, затрудняя речь. - … что не будет для меня другого дела, другой цели, другой жизни, пока это не исполнится. Ничто не будет важнее. Никто. - Он не поклялся не чувствовать. Он поклялся не позволять чувствам иметь значение. Это было куда безжалостнее.

В этот миг он позволил себе одну секунду слабости. Он вспомнил запах дождя на крыше с Хоуп, тепло её огоньков, тихую усталость в её глазах сегодня.  Вспомнил, чтобы отпустить. о взял этот едва зародившийся, хрупкий росток возможности и тихо положил его на алтарь своего слова. Он почувствовал, как внутри что-то беззвучно щёлкнуло, точно закрылся последний замок в самой глубине души. Он не ждал вспышек света или раскатов грома. Он ждал ощущения. И оно пришло.

Он открыл глаза. Взгляд его стал отреченным и невероятно далёким.

Это была не пустота, это была ледяная стена возросшая между ним и всем остальным. Всем, что может встать на пути.  Это была не одержимость. Это была твердая, стальная уверенность.

Он больше не чувствовал горечи от ухода Хоуп. Он осознал наконец-то окончательную расстановку вещей. Внутри него захлопнулась дверь, которую никогда уже не откроют. И с этой мыслью пришло не отчаяние, а первый вдох человека, который наконец-то понял, какую цену готов заплатить, и заплатил её. И это было страшно, и это было необратимо, и это было единственное, что теперь имело значение.

Он посмотрел на Элару и увидел, что по её щеке медленно катится слеза. Он не стал ее утешать, не стал больше ничего говорить.

Выйдя из Св. Мунго, летний воздух схватил его за шею своими теплыми влажными лапами. Он сделал несколько шагов по тротуару, и мир вокруг казался одновременно прежним и совсем иным.

И тогда он увидел её. На другой стороне улицы, у фонарного столба, в лучах угасающего солнца. Хоуп.  В этот миг, прежде чем он успел что-либо осознать, в груди у него что-то дёрнулось. Тёплый, живой, острый спазм.  Что это было? Просто чувство. Обыкновенное и человеческое. Желание перейти улицу, дотронуться, сказать… что? Он не знал.

Но едва это чувство родилось, клятва отозвалась миллионом иголок под кожу. Вытолкала это ощущение, закрыла на тысячу замков и выбросила ключ. А на его месте осталось лишь имя. Хоуп.

Лила. Мертва. Убийство. Особая жестокость.

На секунду всё растворилось в этих ее словах: и архив, и обет, и даже образ Элары с ее дочерью. Осталось режущее самое нутро непонимание.

Боль пришла не сразу. Сначала спустился триггер. Щелчок. Дело. Жертва. Связи.

— Где? — его голос стал чужим, плоским, будто лишённым тембра.
Он слушал ответ, не глядя на Хоуп. Его взгляд был прикован к трещине на столе, но видел он не её. Он видел планировку квартиры Лилы. Входы, выходы.
— Время?
— Метод?

Его мозг, отточенный на систематизацию таких кошмаров, автоматически начал перебирать варианты: ритуал? персональная месть? жестокая случайность?

И только потом, когда план начала проступать в голове, накатила волна. Не горя. Горе - роскошь для тех, у кого есть время. Это была ярость. Глубокая, беззвучная, немая. Кто-то вошёл в ее мир и стер ее. Сделал её номером дела в отчете.

Он встал, отвернулся, подошел к окну, спиной к Хоуп и ее молчаливому ожиданию. Он просто смотрел в темное стекло, в котором отражалась бледная маска, что была его лицом. Видел за ним только ее. Не мертвую. Живую. Как она закатывала глаза, когда он снова засиживался с делами. Как пахли ее духи — не цветами, а дымом и кожей.  Он слышал лишь тиканье настенных часов, звук, который обычно растворялся на фоне, а теперь грохотал, как удары молота по наковальне. И каждый удар отсчитывал секунду, которую Лила уже никогда не проживёт.

Нет подозреваемых. Работаем в этом направлении.

Конечно. Работают. Будут и протоколы, и отчёты, совещания. Он знал этот танец наизусть. И знал самое важное, что он чаще всего ведёт — в тупик аккуратно подшитых папок.

Он развернулся и уперся взглядом в какую-то точку на стене, где когда-то висела фотография, давно убранная.

— Особая жестокость, — наконец повторил он эти слова.  — Это из протокола или из уст того, кто первым вошёл и не сдержался?

Он медленно перевел на нее взгляд. В нем не было слез, с чего бы. Был тот самый холодный, аналитический блеск, уже начинающий пробиваться сквозь шок. Прагматизм был его защитным механизмом. В его сознании образовалась белая доска, на ней появилось четкими черными буквами имя Лилы. И от него потянулись тонкие красные линии: мотив, метод, подозреваемые.

— Мне нужен доступ. К месту. К отчету. К вещественным доказательствам. Неофициально. — Это была не просьба. Это была просто констатация факта. Он принял решение. — Ты можешь это устроить? Или мне придется искать другие пути? - Вряд ли его допустят к делу, учитывая их связь.

Он смотрел на нее, оценивая не как на знакомого, близкого человека, а как на потенциальный ресурс, канал, союзника или препятствие.

— Я не спросил самое главное, — его голос прозвучал тихо, но с металлической, хладнокровной четкостью. — Были ли на месте преступления посторонние предметы? Что-то что выбивалось, показалось странным. Или наоборот чего-то не хватало? Ее палочка? Защитные амулеты?

Не дожидаясь ответа, он прошёл мимо нее, в гостиную. К своему рабочему столу, заваленному бумагами по неофициальному делу Элары Вейн. Из выдвижного ящика он взял блокнот в твёрдом переплете и ручку, не магические, а обычные маггловские вещи. Он вернулся на кухню к Хоуп.

— Я не буду мешать формальному расследованию, — солгал он ровно и спокойно, не запнулся. Только вот они оба знали, что это неправда. Он не будет мешать только в том случае, если оно пойдет в том направлении, что он посчитает правильным.  - Но я буду вести свое. Ты можешь или помочь. Или просто уйти. Решать тебе.

Он не спрашивал «Поможешь ли ты?». Он выдавала сухие факты. Он уже рисовал в блокноте схему — два круга, «Лила» и «Неизвестный». Прочерчивал те самые линии, что могли привести к правде. Что было причиной?  Страх, любовь, ненависть? Каждая такая линия была лезвием.

Тень почуявшая напряжение запрыгнула на стол, села рядом с блокнотом и уставилась на него, будто могла увидеть там, что-то не мог он. Тристан одной рукой рассеянно погладил кошку, а другой выводил на бумаге приговор тому, кто посмел отнять у него то, что когда-то делало его счастливым.

Похороны проходили под мелкий, назойливый дождь, который не лил, а висел в воздухе ледяной пылью. Казалось, небо выцвело до оттенка старого пепла, слившись воедино с гранитом надгробий и чёрным сукном одежд. Воздух был густым, пропитанным запахом мокрой земли, воска и приглушённых рыданий.

Тристан стоял в стороне, под голыми ветвями старого вяза. Он не присоединился к тесному кругу родных и коллег у свежей могилы. Его место было здесь — на периферии, где он мог видеть всех. Высокий, прямой, в одном и том же тёмном костюме, он напоминал ещё один мрачный памятник, случайно затесавшийся среди живых. Дождь покрывал его плечи и волосы миллионом холодных бусинок, но он не шелохнулся. Его лицо было высечено из того же камня, что и надгробия вокруг: замкнутое, непроницаемое, с тенью на щеке от напряжённой челюсти.

Из динамиков, замаскированных в зелени, лилась музыка. Не патетические марши, а что-то современное, хрупкое и давящее. Холодные синтезаторные пассажи висели в воздухе, переплетаясь с пианино, которое звучало как капли, падающие в глубокий колодец. Женский голос, шёпотом на грани срыва, пел о какой-то невыносимой тяжести, о стенах, о желании выбраться. Это было не звуковое сопровождение, а прямое вторжение в душу, настройка всего мира на частоту его собственной, заглушённой боли. Каждая нота впивалась в него ледяной занозой.

Его взгляд, острый и безжалостный, скользил по собравшимся. Он не искал утешения. Он вёл протокол. Вот тётка Лилы, её тело сотрясали всхлипы — но её глаза, быстрые и сухие, метались по толпе, оценивая, кто пришёл. Вот коллега из Гримота, с опущенной головой, но его пальцы нервно перебирали складки плаща. Каждое лицо, каждый жест фотографировались в его памяти, раскладывались по полочкам: «искренняя скорбь», «ритуальная поза», «скрытое напряжение». Следователь в нём не умолкал ни на секунду, превращая священный акт прощания в поле для тактической разведки.

И тогда он увидел Хоуп.

Она стояла чуть ближе к центру, тоже немного особняком. Чёрное пальто, шляпа с низкими полями, от которых её лицо казалось ещё бледнее. Она не плакала. Она просто смотрела в яму, в этот сырой, окончательный разрез в теле земли, и её взгляд был пустым и тяжёлым одновременно. В нём читалось не горе, а глубокая, усталая печаль и… понимание. Понимание той же бессмысленности, что душила и его. На мгновение их взгляды встретились сквозь пелену дождя и музыки. Ни кивка, ни признака. Просто констатация присутствия друг друга на этом краю света. Она была единственным человеком здесь, кто не чувствовался чужим. Единственным, кто знал цену его молчанию.

И тут, сквозь ледяной экран его концентрации, прорвалось изображение. Не мысль, а вспышка. Не здесь, не сейчас. Тёплая комната. Солнечный зайчик на полу. Лила, босиком, в его слишком большой футболке, кружится под какую-то совсем другую, весёлую и глупую музыку из радиоприёмника. Она смеётся, запрокинув голову, и весь мир в этот миг состоит из этого смеха, из света в её волосах, из абсолютной, немыслимой сейчас лёгкости.

В горле у Тристана резко и болезненно сжалось. Он отвел взгляд, уставившись в мокрую землю у своих ног. Музыка из динамиков нарастала, голос певицы взлетал, цепляясь за высокие ноты отчаяния, а в его ушах всё ещё звенел тот далёкий, призрачный смех. Контраст был настолько жестоким, что его чуть не вырвало. Он сжал кулаки в карманах, вонзив ногти в ладони, чтобы болью вернуть себя в серое настоящее, в этот дождливый ад.

Церемония подходила к концу. Люди начали двигаться, бросая в могилу по горсти земли. Звук комьев, стучащих по крышке грома, был самым ужасным звуком на свете. Тристан не двинулся с места. Он не мог сделать этот последний, ритуальный жест. Бросить землю — значит признать, что она там. Что это конец. А он не признавал.